Знаете, говорят, к боли привыкаешь. Говорят, жизнь учит тебя смиряться с потерями, и далее все острые углы притупляются, помогая тебе смотреть вперед с широко распахнутыми глазами. Говорят... Много чего говорят, за эти шесть лет без Нее, я столько уже наслушался, что для меня не станет новостью очередной чудодейственный совет о том, как держать себя в руках. Но что они понимают? Даже Кукушка, хоть он и поддерживал меня все это время, и он действительно хороший друг, никаких претензий, не мог понять меня. Он не видел, как стреляют в самого дорого человека, он не видел, как та падает от боли и вокруг нее появляется рана, он не был там, где я желающий даже под страхом смерти из-за каких-то дебилов с оружием, решивших ограбить магазин, несся к Ней, только чтобы зажать ее рану рукой, и сжать ладонь, чтобы увидеть, как тоненькая струйка слезы скатывается из ее глаз, а губы беззвучно в последний раз без голоса говорят, что любят. Она погибла на моих руках. Никто этого не поймет. Никто не поможет мне забыть, как бы сильно я ни отвлекался. Никто не поймет, что это - видеть собственную жену в гробу и знать, что ты остался жив и не смог ничего сделать, когда умирала Она. Конечно, вечно поддаваться своим эмоциям я не собирался. Увольте меня от вечных советов! Я не желаю видеть чужую жалость и тем более не планирую выслушивать их нравоучения. Что могут посоветовать мне все эти люди? Что они понимают? Так что роль, которую я для себя выбрал, оказалась как нельзя кстати: ведь к алкоголику и спроса меньше. И я ни за что не стану признавать, что только алкоголь помогает мне забыться, только благодаря нему, меня не преследует Ее образ и голос, только из-за него я способен быть другим человеком, пусть и не тем, который бы вызывал восторг у общественности. Какое мне дело до общественности? Правильно - насрать мне на нее.
Когда Кукушка пришел ко мне два года назад, завидев, как именно я просираю свою жизнь сидя в квартире в обнимку с бутылками и воняющий на весь район, то решил помочь мне. Там же и подоспела сестрица жены, которая отчитала меня по первое число и устроила работать в университет, в котором я когда-то защищал все свои научные работы. Первый год я в университете даже пытался что-то делать, пытался оправдать надежды бывших научных руководителей и профессоров, на следующий все стало не так радужно. Так что к этому лету я уже отчаялся найти там хотя бы толику смысла. Я же пошел на психфак только из-за Нее, какой смысл в работе и научных конференциях, если ты не мог похвастаться этим перед женой? И снова Кукушка оказался тут как тут: позвал в бар.
   Это не было его смыслом жизни, скорее, даже бар стал для него отдушиной еще в университетские годы, просто чтобы хвастаться перед другими, что у него есть свой бизнес. Еще тогда мы стали прорабатывать все детали бара вместе, именно поэтому  в этом месте сохранилось так много от моей родной Ирландии. Потом, когда его захлестнул более крупный бизнес, а меня семейная и научная жизнь, я даже не задумывался о том, что происходит в стенах этого заведения. И спустя время, долгое и невероятно тяжелое для меня, получив предложение друга о работе и партнерстве, я всерьез задумался об этом. Казалось бы, кто я такой тогда был? Алкоголик, поставивший крест на своей жизни, не желающий воспринимать проблемы и двигаться вперед, и я молчу уже о том, что из нас двоих соответствующее образование было у него, а не у меня, и все-таки я согласился. Наверное, это произошло больше от элемента спонтанности, который я так любил вводить в свою жизнь, но что-то мне подсказывало, что я уже тогда понимал, как сильно привяжусь к этому месту за два года работы в нем.
   Я подрабатывал ночью, и фактически не получал никакой выгоды для себя, так как все деньги спускал на собственный же бар. Кукушка не интересовался прибылями и баром в целом, так что я стал его прямым лицом, пока тот отсутствовал. И все-таки иногда он появлялся и я сразу говорил, где проблемы, а где дела идет вверх. Наверное, он видел, что я привязался к этому месту, а мне не хватило ума признаться, что именно бар позволил мне отвлечься хотя бы немного. да, я все еще пил, но это стало моим первым шажком к ответственности. А вот работа в университете нисколько не мотивировала. В ней не было смысла, и я делал это, скорее, по просьбе сестрицы моей жены, чем из реального желания посвятить свою жизнь преподавательской карьере, так что я с тоской думал о том, что еще месяц и это снова ждет меня. Буду пить вдвое больше. Слишком много сдерживал себя в прошлом году, раз до сих пор не уволили. Я не хотел батрачить там пусть даже и пьяным - это не имело значения, когда рядом нет Ее. Впрочем, едва ли вообще было нечто, чему я действительно хотел посвятить свою судьбу. Мне было абсолютно плевать.
   Так или иначе, убирая последствия вечеринки с прошлой ночи, я понял, как сильно мне не хватает тут лишних рук. Нам не хватало ребят в баре, и это жутко мне не нравилось, ведь после ухода Джареда, мне пришлось самому встать за барную стойку, а это значило страшное: мне пить не разрешалось. Когда вслед аз Джаредом убежала и Картер, молоденькая официантка, очень активная и талантливая, я понял, что долго мы можем и не протянуть. С одной официанткой количество заказов уменьшилось, да и я сам не всегда справлялся на баре, понимая, что лишняя пара рук нам бы не помешала. Уборщицу мы позволить себе не могли, так что все убирали сами. Но, кажется, я вчера перед сном все же тюкнул немного, так как уже час, как никого не было. Обычно мы собирались за два часа до открытия и дружно, я, официантка и два охранника, убирали весь тот ужас, иногда вызывая специальные службы, когда масштабы катастрофы были особенно кошмарными. Но сегодня не было никого, а значило это одно: я сам же разрешил им отдохнуть, а они нагло воспользовались моей щедростью.
   Над входной дверью прозвенел колокольчик, извещающий о посетителе. Я уже было обрадовался, что это пришел кто-нибудь из работников, но нет: это была незнакомка. Я хотел сказать, что мы открываемся только через полтора часа, пока протирал стаканы, но слова застряли где-то внутри. Знаете, есть такие женщины, которых видишь в первый раз и сразу что-то в них тебя привлекает? Они могут быть не женщинами модельной внешности, однако ты глядишь, и где-то внутри себя пропадаешь. Да, одно я в этом баре понял: я очень люблю женщин. В особенности таких хорошеньких. Мне нравился ее внешний вид, который подчеркивал ее достоинства, и серый цвет кардигана ничуть не умалял яркости от впечатления о самой девушке. Она выглядела уверенно, и вместе с тем несколько невинно. Весь этот комплект не мог меня не зацепить.
- Привет, а я на счет подработки, - она сказала это так томно, с какой-то хрипотцой, что у меня тут же засосало где-то в районе грудины. Даааа, эта красавица точно знает, как управляться с мужчинами.
   Я кивнул в сторону бара, чтоб подошла поближе и она последовала моим указаниям, и еще раз поздоровалась.
- Привет, красавица, - ответил я, не отрывая от нее взгляда и убирая полотенце себе на плечо, протянул ей руку, чтобы коснуться губами кончиков ее тонких палец.
   С такого расстояния я мог увидеть цвет ее небесных глаз и заметить, как много энергии в них таится, я мог почувствовать сладкий аромат ее парфюма, и удивиться нежности ее маленьких фарфоровых ручек. Ангел. Она напоминала мне ангела. Если бы еще блондинкой была, то вообще цены ей не было.
- Выпьешь чего-нибудь? Но учти по твоему выбору я сразу протестирую тебя по всем известным мне барменским психотипам. - Мы придумали эту шутку с Джаредом, когда по пьяни после вечеринки, придумывали кто выбирает пина коладу, а что можно сказать о любителях водки с мартини.  Я знал, что на мне сейчас его футболка с бейджиком, на котором и значилось его имя, но это не от большой к нему любви, а от нежелания стирать собственные вещи. У паренька был достаточно сильный парфюм, так что я мог таскать его футболку еще некоторое время, зная, что пахнет она либо этим приторном запахом, либо сигаретами, которыми провоняло наше здание насквозь.
   Я улыбнулся девушке настолько очаровательно, насколько вообще когда-либо мог. Почему при взгляде на этого ангела, мне хотелось лишь улыбаться.

предоставлю по требованию

   Отвратительный день во всех направлениях, и никак не избавиться от этого чувства всепоглощающей скорби и одиночества, будто бы внутри не хватает какой-то детали, затерявшейся под шкафом. Ощущение незаполненной от и до пустоты, разрастающейся, словно чёрная дыра; пытаюсь накидать в неё эмоций, чувств, стоящих и нет, искренних и не очень, но эта пустота лишь сжирает всё, что бы туда ни кинули. Цепляю на лицо улыбку, заученную, во все тридцать два или чуть скромнее порой, приклеиваю от одного уголка рта до другого, а после, когда никто не видит, сдираю так резко и без сожаления. Но у всех на виду без этой отчасти глупой улыбки никак, нельзя, невозможно. Хотя уже давно не слышу в свой адрес вопросов «как ты?» или того глупее «что-то случилось?». Мать вашу, взгляните на мою жизнь! Посмотрите не только снаружи, взгляните изнутри на это дерьмо, в котором несколько лет копошусь; вопрос теперь действительно глуп, не находите? В любой другой день хоть как-то сносен, но сегодня может вызвать лишь истерический смех сквозь подкатывающие к горлу комком слёзы. Беру себя в руки, лучше сказать хватаю, осталось только потрясти хорошенько, чтобы помочь прийти в себя, если есть такая возможность, в чём я сомневаюсь.
   Смена в баре закончилась под утро, тогда же зазвонил телефон. Мужской голос в трубке говорил монотонно и быстро. Слова лились в мой уставший и почти отключившийся мозг, находящийся на тонкой грани сознания и сна. Не задумываясь, соглашаюсь на подработку сегодняшним вечером, плевать. И какая разница, в какой из дней нацеплять улыбку? К тому же, будто бы боюсь оставаться одна, окружение из людей, пусть и незнакомых, совершенно не нужных, создаёт видимость нормальной жизни, шутливо отодвигает в сторону одиночество на один вечер. Глаза закрываются сами собой, едва ли я доползаю до дивана, укрываясь потасканным пледом; ближе к обеду курьер привозит вечерний наряд, а я даже не открываю приятного вида коробку, расписываясь и отставляя «подарок» в сторону. Обратно укладываю свою голову на подушку, но на этот раз догадываясь завести будильник, чтобы успеть собраться на вечернее мероприятие. Ещё пару часов сна, забытья перед тем, как подвести глаза и очертить ровными линиями губы. Смотрю на себя в зеркало, проводя зубьями расчёски по волосам, оглядываю подаренное платье. Приятная ткань на ощупь, на пару ладоней выше колена, но всё не так плохо, как могло бы быть. Укладываю поочерёдно ножки в туфли на высоком каблуке, скидываю нужные мне вещи в небольшую сумочку и слышу телефонный звонок, оповещающий меня о подъехавшей машине. Приклеиваю к губам ту самую улыбку, даже не глядя на себя в зеркало, потому что это такой привычный жест и потому что ненависть к себе такой лишь усилится от одного лишь взгляда.
   Вечер проходит прекрасно – именно это я упоминаю в разговорах, именно с этим соглашаюсь, в голове заменяя на слово «паршиво» каждый раз, как только оно подходит. Паршивый вечер, паршивое мероприятие, паршивое окружение и чувствую я себя паршиво, не иначе. Уже почти не чувствую руку на своей талии, за всё это время работы в эскорте стараешься привыкнуть к подобным жестам, ввести их в обыденность, потому что так нужно. Иначе чувство ненависти к себе, мерзости сожрёт; а рвотный рефлекс при желании можно побороть, лишь вспомнив, что мне платят за эту работу. И словно успокаиваю себя раз за разом, пусть привыкла, но в голове каждый раз проносятся мысли, которыми успокаивала себя день за днём, пытаясь заверить, что это правильно, могло бы быть хуже. Вошло в привычку. Вечер длится неимоверно долго; знаю, мне всего лишь кажется, но с каждой минутой желание сбежать крепнет. Вместо этого поддерживаю разговоры, улыбаясь и жестикулируя, цедя сквозь зубы один и тот же бокал шампанского весь вечер. Элементарные правила вроде бы – не пить слишком много, чтобы не возникало никаких последствий, да и вести себя так легче подобающим образом. Во всём необходимо знать рамки: не делать лишнего глотка, не съесть лишнего, контролировать свою речь, улыбаться, поддерживать беседу. Наверное, из меня получилась бы хорошая игрушечная жена или невеста на час, потому что всё это получалось без заминки, словно иначе и не умею. В голове неосознанно возникает вопрос, а умею ли? Или всё, что я делаю сейчас, уже настолько вошло в привычно, что иначе никак? Это могло бы пугать, если бы не было столь плевать.
   Наконец, вечер подходит к концу; я не прошу подвести меня до дома, даже отказываюсь, решаясь вызвать такси самостоятельно, а перед этим пройтись по улицам города, подышать свежим воздухом. Накидываю сверху тоненькую курточку, которая вряд ли спасёт меня от понижающейся к ночи температуры. Выхожу на улицу, носом втягивая воздух, чувствуя, как тело ведёт из стороны в сторону, то ли от выпитого шампанского, то ли от общего состояния непонятной усталости и разбитости. Делаю шаг за шагом, ветер пронизывает, но уже через какое-то время перестаю это ощущать. Выхожу на практически пустующую улицу ночного Чикаго, иду по обочине, изредка слыша, как сигналят вслед автомобили. Моя внутренняя чёрная дыра сжирает меня изнутри, вновь чувствую этот предательский комок из слёз в горле, безуспешно пытаюсь сглатываться, но слёзы начинают струиться по щекам. Это получается само собой, несдерживаемые и неконтролируемые эмоции. Я теряю момент, когда слёзы сливаются с дождевыми каплями, бьющими с неба прямо в цель. За пару минут промокаю насквозь, но продолжаю идти скорее машинально, чем осознанно и намеренно куда-то. Одним и таким простым словом «плохо» можно описать моё состояние, не нужно лишнего и объяснений, просто плохо. Внутри. Снаружи. Везде. Перед глазами всё размывается от слёз и дождевых капель, стекающих с меня ручьями. Мелкая дрожь по всему телу от холода, которого я уже не ощущаю, мне просто пусто, просто плохо. Будто бы каждый год на протяжении всего времени я коплю это в себе, это «плохо», чтобы именно семнадцатого октября потерпеть поражение и перестать держать себя в руках, выпустить на волю, захлебнуться в эмоциях. Но, чёрт возьми, даже этого нормально сделать не в состоянии. Не замечаю, как с обочины выхожу на дорогу, или это был пешеходный переход; а был ли там светофор вообще? Шаг за шагом, яркая вспышка света, резкий звук тормозов, меня шатает в сторону, и я вряд ли понимаю, что только что произошло. Распознаю взглядом контуры автомобиля и вышедшего из него человека, останавливаюсь, потому что сил больше нет. Расстояние между мною и водителем сокращается, но прежде чем я могу рассмотреть его лицо, в глазах темнеет, а слабость окутывает всё тело, подкашивая ноги.
д е л и т ь с я   н е ч е м ,   д е л и т ь с я   н е   с   к е м ,
а      в е ч е р      н а н и з а л      ф о н а р и      н а      л е с к и ,
П Р О Б Л Е С К И      С В Е Т А      Н А      М О Ё М      П У Т И
В   П Е Р Е П Л Е Т Е Н И И   В Е С К И Х   П Р И Ч И Н   У Й Т И
   Сознание возвращается постепенно, с особой лёгкостью поднимая веки, заставляя проморгаться несколько секунд, чтобы понять, что что-то в моём пробуждении не так. И кровать слишком удобная, и одеяло слишком мягкое, и подушка будто бы прохладнее. Медленно усаживаюсь на кровати, оглядывая всё вокруг и однозначно понимая, что я не у себя дома, всё вокруг слишком… слишком, просто слишком, ужасающе слишком. Не знаю, до какой степени расширяются мои глаза, а мозг судорожно пытается припомнить, как я здесь очутилась. [float=left][/float]Я ведь ушла с мероприятия, распрощалась с клиентом, хотела вызвать такси, но решила прогуляться, помню, как шла по улице, но потом мой мозг теряет нить происходящего. Вспоминаю отрывками, останавливаясь, наконец, на произошедшем на обочине или на дороге, я не знаю. Резко начинаю ощупывать ладонями себя под одеялом, убеждаясь в том, что руки и ноги целы, вроде бы в порядке. Но почему я помню, будто меня сбила машина? Или не сбила? Есть такое понятие как «недосбила»? Прикрывая глаза, потираю переносицу. Позднее зажигание; осознаю, что на мне нет моего платья, заглядываю под одеяло, в это время кто-то заглядывает в комнату, но я не успеваю рассмотреть, зато понимаю, что на мне чья-то девчачья пижама, приятная на ощупь и вроде как по размеру, но точно не моя. Ещё раз оглядываю всё вокруг себя, замечая рядом на прикроватной тумбочке аккуратно свёрнутую одежду, опять не мою. Видимо, оставленный намёк на то, что мне стоит переодеться, но я не тороплюсь, всё ещё пребывая в шоке от происходящего. Во что я вляпалась? Что вообще вчера произошло? Почему я здесь? И, как бы это смешно ни звучало, но… где я? На всякий случай проверяю, могу ли я ответить на вопрос «кто я?»; могу, это немного успокаивает, значит с головой более или менее всё в порядке, не считая панических перебежек мыслей туда-сюда. Дверь вновь начинает открываться, и я смотрю в упор чуть расширившимися глазами, и ведь даже не знаю, чего ожидать.

Знаешь ли ты, сколько людей напивается в хлам в последний вечер августа?  Сколько молча сидят на своем диване, поглощая в себя вторую или третью бутылку виски. Сколько посылают весь мир к черту, что бы просто побыть наедине. Знаешь ли ты, каким должен быть жесток мир, что бы человек, будучи одиноким и никому не нужным, радовался этому моменту, наслаждался им и старался продлить его до безумия? Знаешь ли ты, сколько людей смотрят в окно и молчат по усталому городу в уже скоро, получается, осени? Знаешь ли ты, для какого огромного количества людей первый январский день важнее всех остальных важных дней? И это просто, совсем не просто, понимаешь?
Каждое мое утро стало бесчувственным. Я открываю глаза, смотрю все в тот же потолок, осматривая все ту же родную комнату, но я ничего не чувствую. Я откидываю одеяло, не своими руками, потягиваюсь, что бы размять мышцы, но их во мне как будто и нет. Это как быть под кайфом. Ты определенно чувствуешь что - то, что - то манит тебя, кусает тебя за тело, обнимает тебя за шею, уволакивает в дали. Я была словно робот, который просыпался по привычке, а не потому, что это была нужда. Я даже не знала, хотела ли я просыпаться. Я была одна, мне было плевать на сестру, которая уехала сразу же, как только я сделала аборт. Уехала в очередной раз. Мне было плевать на брата, который осужденно смотрел на меня, думая, что так все вернется обратно, внутри меня вновь появится жизнь. Но он только все больше и больше раскачивал это легкие на ниточке, которое резало тело, пытаясь достать до души.
Впервые вкус алкоголя стал как резина, без всякого удовольствия, просто пропитан названием из пару гласных и немного больше согласных. Молчание стало для меня самой приятной музыкой. Тишина стала моим любимым исполнителем. А смерть стала моим Господом. Я согрешила. Мое раскраивание не вернет жить того человечка, которого я убила, но оно и меня не спасет от гибели. Эта минутная слабость затянулась на недели, я не ощущала нужды есть, пить, спать. Но я определенно хотела еще дозы, дозы тишины и спокойствия, которые теперь, для внутренней меня, стали чужды.
Да и для реала они стали чужими. Я каждую ночь закрывала уши, закрывалась одеялом, подушкой прижимала свою голову к матрацу, лишь бы не слышать крики. Первые недели мне снился детский плач, а потом детский смех, потом плач, потом плач, потом смех, я... Я сходила с ума. Вина внутри меня останавливала мое сердцебиение. Я заливала организм вином, после этого рвала слезами и криками. Первые недели я любила забиваться в угол, пытаясь спрятаться от этих голосов. Я просто не могла поверить, что я все таки пошла на это. Я отказывалась принимать себя такой. Я отказывалась впускать эту боль, боролась с ней, пыталась контролировать ее, взять ее в узды. И я просто утонула в ней, утонула, погрязла, застряла в ее окружении. Я как будто тонула, но не открывала рот, не дышала через нос, лишь бы вода не попала в мой организм, в мои легкие. Но боль попадает, дышу я или нет. Она отвратительна, она делает меня уязвимой, слабой.
Я снесла в подвал все старые вещи мамы. От папы ничего не осталось, а воспоминаний о матери я была не достойна. Если бы она сейчас подошла ко мне, что бы обнять и поддержать, я бы ее оттолкнула. Я чувствовала, как внутри меня было желание остаться одной. Я определенно сошла с ума. Я как сумасшедшая срывала обои со стен на чердаке. Я не знаю, для чего. Я просто хотела выплеснуть это, я рвала эти обои, а потом еще часами сидела у стены, или лежала на полу, и заливалась слезами, уже и не реагируя на этот мусор, на эти оборванные обои. Сворачивалась в клубочек, обнимала колени, закрывала глаза.... Я боялась оказаться одной. Эта тишина не поддерживала меня, а убивала. Я любила ее, потому что знала - она то, что я заслужила. Но я боялась ее. Я дрожала, не от холода, а от мысли, что тишина сейчас сидит на старом кресле бабушки и качается, тихо напевая свою, никому неизвестную мелодию. Мне было страшно о мысли, что я не хотела жить. Это была обычная депрессия, да. Я знала, что это была обычная депрессия, что она временная, но меня посещали мысли прыгнуть под машину, повеситься, перебрать дозу с наркотиками или снотворным. Я была одна против этого броманса тишины и смерти. Тишина молча напевала свою несуществующую песню, а смерть танцевала под нее внутри моей души.
Прошел месяц. Я с трудом реагировала в себя, я с трудом смотрела в зеркало и с трудом запихивала в свой желудок приготовленную мной еду. Я взяла больничный, не ходила в университет. Я ненавидела всех тех людей, ведь я знала, что частично и они виноваты во всем. Но я знала, что я найду ту сучку, которая растрепала всем о моем положении и я знала, что тогда я не буду говорить с ней. Я определенно собиралась сломать ей нос и пару ребер, возможно я бы устроила ей сотрясение мозга, скинув ее с лестницы. А возможно бы устроила ей пару переломов, переехав ее машиной, когда она бы возвращалась ночью с вечеринки. Мне не было стыдно за эти вещи. Я стала посмешищем в университете, на меня все смотрели, смеялись, а я не испытывала злости к ним - я испытывала жалость к себе. Мои глаза выливали много воды, я истерила, закрываясь в комнате, повторяя, что я не могу жить в этих насмешкам, но и повторяя, что я не могу убить этого малыша. Все давило. Все были жестокие, всем было плевать. Ввязавшись в этот броманс неизвестного танца, я стала тенью своей души.
Я уже давно не проверяла свои аккаунты в социальных сетях. Мне звонили и писали смс многие мои друзья, но я игнорировала многих. Даже некоторых спустя месяц. Я редко отвечала Кире, я совершенно не отвечала Трою, я не звонила родителям. Мое состояние физически стало лучше, я просто не могла вечно плакать из - за того, что уже не изменить. Моих истерик уже не было, как и слез, криков. Я не рвала обои, не била посуду. Но я была без настроение, как кукла, просто существовавшая для галочки. Я потеряла много веса, сейчас я очень худая, одни кожа да кости. На моей спине видны косточки от хребта, расположены змейкой. Да, я лишь неделю как питаюсь нормально, а то есть мясо, большими порциями, да побольше специй. Чувство аппетита довольно приятно, я скучала за этим признаком того, что я все еще жива. Все это время я не уделяла внимания Лаки, поэтому когда я позвала его сесть ко мне на диван, он ушел в другую комнату. Видимо я была слишком эгоистична все это время. Мне удалось вернуть его доверие, он все так же облизывает мое лицо по утрам и царапает когтями дверь, прося выйти на прогулку. Я не чувствую себя одинокой, хотя должна признаться, он мало чего понимает, когда я говорю ему. Но он лает в ответ, как будто пытаясь сказать, что бездна во мне еще не слишком черная, что бы теряться в ней. Скорое мое День Рождение. Я определенно решила, что не буду делать праздник, в моем доме не будет большой компании друзей и сама я никуда не пойду отмечать. У меня просто было чувство, что я недостойна этого. Просто было чувство, что я слишком много требую от Господа взамен на свои свершения, если их можно так назвать. А он все так же будит меня по утрам, не забывает. И я даже не знаю, почему.
Я лениво спускаюсь на первый этаж, где у двери уже замечаю своего пса. Он все так же радуется миру, а мне все так же все равно. Я понимаю, что он желает выйти, но я не могу покинуть этот дом. Я пока не готова увидеть мир теми глазами, что получила от Господа после убийства. Я иду на кухню, зовя его с собой, а там уже открываю двери в задний сад, где обычно стоял столик, стульчики, гриль. Я выпускаю его, закрывая дверь, ведь не хочу, что бы меня отвлекали. Нужно что - то приготовить. Кай, видимо, уже ушел, я проспала пол дня, не желая просыпаться, но мне приходиться. Роюсь к холодильнике, достаю нужную еду. Можно сварить рис, и запечь в духовке мясо. Да, это будет не так уж и плохо. Набираю в кастрюлю воду, включаю плиту и ставлю на нее посудину. Добавляю туда рис, что бы он разварился после, сама же иду в гостиную, где планирую включить телевизор и смотреть равнодушным взглядом в неизвестные мне лица, слушать новости или смотреть какой - то телесериал безо всякого интереса, но. Мои планы нарушает стук в дверь. Наверное, опять утренняя почта. Газеты не нужны, если честно, но это была работа людей - засорять чужие ступеньки. Отлично.
Неторопливо я подхожу к двери, уже закатывая глаза, как будто знаю, кого там увижу. Дергаю двери, мои глаза принимают форму удивления, а в голове впервые появляются активные мысли еще активного мозга. Кто это? Перед до мной стоит неизвестная девушка, вид которой больше напоминает неформалку, чем обычную барышню этого города. Я осматриваю ее, я не могу понять, что ей надо. И я бы уже закрыла дверь, но я должна общаться с людьми, ведь одиночество убивает меня, точнее заставляет бороться с самой собой до смерти.
- Я могу вам чем - то помочь? - неуверенно говорю я, смотря на нее внимательно, ожидая то ли случайного ответа то ли факта, что обо мне не до конца забыли, как я думала все это время.